Первая жертва войны

Нолан Петерсон, Международный корреспондент The Daily Signal

---

На востоке Украины я узнал новый вид войны, российской «гибридной». Вид конфликта, где пропаганда имеет такой же летальный эффект, как и кинетическое оружие

В 2014-м городок Славянск на востоке Украины было эпицентром сепаратистского движения, при финансовом и военного попустительстве Москвы породившим две отдельные республики внутри страны. В апреле того года пророссийские сепаратистские силы взяли контроль над Славянском. Согласно рассказам людей, которые в то время еще жили в городе, российские спецвойска и агенты разведки РФ открыто вели свою деятельность в рядах сепаратистов. Перевод опубликован ан сайте «Новое время».

С тех пор прошло четыре года, и Россия до сих пор ведет прокси-войну на востоке Украины. Более 10,300 тысяч украинцев погибли. И смерти – военных и гражданских – не прекращаются.

Эта война – не гражданская. Она остается, и всегда была российским вторжением. […]

Реальная война

В июле 2014 украинские военные объединения начали операцию по освобождению Славянска, донбасского городка с населением более 100 000 человек. Это была жестокая битва. Раздавались артиллерийские и танковые выстрелы, на улицах вспыхивали драки с оружием. К началу войны более 40% населения бежали из города, и для тех, кто остался, наступили ужасные времена.

В июле 2015 года, после нескольких недель тяжелого противостояния, украинские силы взяли контроль над Славянском. В ходе сражений погибло около ста человек. Это была не пиррова победа, но борьба за освобождение Славянская оставила после себя шрамы. Наиболее ощутимо это было в соседнем селе Семеновка, которую обстрелы, ракеты и минометы практически сравняли с землей.

Прошло буквально несколько недель после битвы, когда я впервые приехал сюда в августе 2014-го. Здания Славянска были разукрашенные отверстиями от пуль и артиллерийских осколков (четыре года спустя город до сих пор носит эти шрамы).

А жители Семеновки, бежавшие от обстрелов, двинулись назад, возвращаясь на разбитые поля, где раньше стояли их дома.

Мы въехали в Славянск через дорогу, прорезалась сквозь туннель из деревьев. Наш водитель Сергей объяснил, что за несколько недель до этого украинские войска должны были расчищать дорогу от стволов и ветвей деревьев, из которых сепаратисты возвели барьер. Мы проезжали мимо фабрики с массивными, рваными дырками в стенах. Там был штаб сепаратистов, как пояснил Сергей, и украинцы приняли меры, приехав сюда с танками и минометами.

В то время украинская армия выглядела разношерстной – использовала все возможные остатки с советских времен, а также волонтерские пожертвования, которые должны были укрепить их военные потуги. Армия была хорошо экипирована танками, оружием и амуницией – но преимущественно с 1970-80 годов.

Многие винтовки и амуниция были еще старше – с 1950-60 годов. В противовес украинцам сепаратисты также воевали с советскими обносками. Это изменилось в августе 2014-го, когда российская регулярная армия вторгалась на юго-восточные территории Украины и разгромила украинцев в смертельном котле битвы за Иловайск.

Сегодня две сепаратистские республики, занимающие около 5% территории Украины, имеют больше танковых сил чем Германия, Франция и Чехия вместе взятые. Согласно Кремлю – при условии, что вы принимаете это за свой источник информации – такой арсенал собрали без российской помощи. […]

Но я отвлекся.

На центральной площади Славянска стоял памятник Владимиру Ленину. Вокруг него катались на роликах дети, проезжал мимо мужчина на велосипеде. Неподалеку стояли жилые дома со шрамами от пуль и обстрелов. Супермаркет имел наполовину снесенную крышу.

Нормальный ритм жизни города, казалось, восстановлен. […]

Не так много людей можно было найти теперь в Семеновке. Кратеры так взорвали землю, она выглядела как рельеф моря в шторм. Артиллерия оставила после себя обнаженные деревья и обугленные поваленные столбы, на которых ранее держались линии связи. Поверхность была в осколках. Почти каждый дом или конструкция лежали в руинах.

Это было как после урагана 5-й степени. Я помню, как мой папа возил меня на юг Флориды после урагана Эндрю – на тех территориях тогда было точно так же. Ураган из железа ничего не пощадил.

Это выглядело как сцена из фильма о Второй мировой войне. Вот только это было в Европе, в 2014-м. И так продолжается.

Я никак не мог перестать думать, какое же это чудо, что кто-то здесь смог остаться в живых. […] Прогуливаясь тот день по Семеновке вместе с моим фиксером, 21-летним долговязым и коммуникабельным Валентином Онищенко, мне выпал шанс пообщаться с местными.

Мы поговорили с 63-летней Александрой, которая стояла на дороге одной из разрушенных улиц Семеновки и ждала автобус в Славянск, где планировала закупиться. […]

«Когда мы были под контролем сепаратистов, было очень плохо, – рассказывала она. – Еды не было. Чтобы есть, мы должны были собирать какой-никакой урожай». Сначала Александра пыталась скрыться от битвы, прячась в своем подвале. И, наконец, вынуждена была бежать, когда артиллерия снесла надземную часть ее дома. Сын приехал и забрал ее в безопасное место. Когда город освободили, она решила вернуться. «Я вернулась, потому что это мое место. Мой дом».

Затем мы встретили 72-летнего Анатолия Бастриски. Он сидел в голубой плоской кепке на зеленой скамейке возле своего дома, закинув ногу на ногу и скрестив руки вокруг стана. […]

Бастриски еврей. По его словам, он был младенцем, когда нацисты оккупировали эту часть Украины. Каким-то образом вся его семья смогла выжить в Холокост.

Семьдесят лет спустя, вместо того, чтобы бежать, когда начались обстрелы, Бастриски выбрал остаться в Семеновке и переждать битву в своем подвале. Даже когда крышу его дома снесли, человек отказался покидать дом.

«Мне не было страшно. У меня был картофель. Это все, что мне было нужно».

Теперь дом Батриски имеет новую алюминиевую крышу. Украинское правительство оплатило это, говорит мужчина. Он уклонился от вопроса, верен он сепаратистам или Украине. Казалось, он одинаково презрительно относится и к тем, и к другим. Кому он точно верен, так это своему дому.

«Я здесь родился и построил дом своими руками. Немцы разрушили дом моих родителей. А этот я отстроил».

Я спросил Бастриски, почему он выбрал остаться в Семеновке. Почему не переехал в другое место? Старик усмехнулся под крышей своей кепки, пожал плечами и сказал: «Я бы ушел, но кладбище слишком далеко».

«Мы видели это в новостях»

Затем мы увидели доказательство существования в Семеновке наиболее летального оружия войны – более мощного, чем пули или бомбы. Онищенко и я приблизились к одной семье – мужчине, женщине и их сыну-подростку. Они разбирали разрушенную кирпичную стену своего дома, а женщина вывозила мусор на тачке. […]

По словам мужчины, они были очевидцами битвы, засев в подвале. Я попросил Онищенко спросить у этих людей, кого они считают ответственными за это погром. Какая сила применила артиллерийский огонь, разрушил их дом и деревню?

Я ожидал услышать, что виноваты или русские, или поощряемые ими сепаратисты, или украинская армия. Зато услышал ответ очень неожиданный.

«Американские бомбардировщики ЦРУ сделали это», – уверенно сказал мужчина. «Это Америка виновата, – вмешалась женщина, нагружая мусор на тачку. – Тупые люди в Белом доме создают проблемы по всему миру».

Как бывший пилот ВВС США, я более чем скептически воспринял идею о том, что самолеты ЦРУ совершили ковровую бомбардировку Донбасса. Я нажал на мужчину чтобы добыть из него больше информации. И на запись представился французским журналистом.

– Вы их видели?

– Нет, но мы их слышали.

– И вы знаете, что они были американцами?

– Да, мы видели это в новостях.

Вот как.

Впоследствии я выяснил, что несколько месяцев здесь транслировали только российское телевидение. Местная телевизионная башня, через которую поступал сигнал от украинских телеканалов, была среди первых сооружений, которые разрушили российско-сепаратистские силы, когда взяли контроль над территорией. Обезглавили, как говорят американские военные.

Этим россияне не столько хотели навредить украинскому руководству, сколько имели перед собой куда более важную цель – тотальный контроль над разумом несчастных гражданских, проживающих в этой серой зоне.

Очарованные российской пропагандой, эта семья, эти очевидцы битвы, которые на первый взгляд казались зрелыми, рациональными людьми, были готовы поставить под сомнение собственные ощущения и воспоминания только чтобы поверить: то, о чем рассказывает российский журналист за сотни километров от них, является правдой.

Я вполне понимаю, что такое туман войны, и на что воспоминания о стрессовых ситуациях далеко не всегда можно положиться. Тем не менее, эта семья должна была заподозрить, что то, что они слышали из российских новостей, было ложью. […]

Но они думали так, как того хотел Кремль.

На долю секунды я заглянул в глаза этой семье, и не увидел там ни капли скептицизма. Так я узнал новый вид войны, российской «гибридной». Вид конфликта, где пропаганда имеет такой же летальный эффект, как и кинетическое оружие.

Или же, возможно, это такая же война, как и все остальные. Держу пари, что афинские писцы тяжело работали, чтобы сформировать общественное мнение об их врагах. Поэтому будем честными, Путин не изобрел пропаганду – он просто овладел ею особенно хорошо.

И я могу подтвердить ее силу.

Первая жертва

[…] Американский журналист, который писал о сирийской гражданской войне, а также мой друг Джеймс Фоли был похищен и убит военными Исламского государства в августе 2014 года, примерно тогда, когда я впервые приехал на передовую на востоке Украины.

Не так давно закончив карьеру пилота в спецподразделении ВВС, мне еще много предстояло изучить о журналистике конфликта. (И, пожалуй, я все еще учусь.)

И я уже получил мой наиболее важный урок об этой войне, или о любой другой.

Мы не можем допустить, чтобы первые штрихи истории были написаны пропагандистами Кремля, или записаны на убийственных видео ИГ.

Я больше не солдат, и понимаю, что находясь на передовой той иной войны, которая сейчас царит на востоке Украины, – я защищал нечто более ценное, чем территории.

Через несколько дней после убийства Фоли руками ИГ я понял, что это было жуткое напоминание о том, что как журналист, я не был просто камнем-попрыгунчиком, слегка касался войны но не проникал вглубь. Я был в глубинах войны, потому что овладел наиболее летальным оружием из всех существующих – правдой.

И правда, говорят, чаще всего становится первой жертвой войны.